Валерий Малышев

Р А С С Е Ч К А
стихотворения

Русский вызов

Русь моя! Сосредоточься, ждем —
Разрешись, объята Божьим гласом,
От ворья очищенным Кремлем
И от смуты страждущим Кавказом!

*  *  *
Как услышу Виктора Астафьева,
Вспоминаю слово «черносотенец»...
Надо ж так, по ящику ТВ
Да на всю на матушку Россию
Обвинил собратьев по перу
В чем — Бог весть? Не ясно, а в конце
Им приклеил слово «черносотенцы»!

Бес попутал? Ладно бы по пьянке,
Да в сердцах, да и в своем кругу...
Вот ужо досталось на орехи 
Очень именитым, знаменитым,
Мало знаменитым, впрочем, — всем!
Даже рикошетом получил
По запарке Валентин Распутин.

Тут хоть стой, хоть падай — что к чему?
Ну, а как Ослябя с Пересветом,
Как тогда монахи-чернецы,
Как же быть с работным черным людом?
Это ведь они, сбиваясь в сотни,
Первыми встречали супостата,
Грудью защищая рубежи!

Глаз — алмаз, писатель высший класс,
Душу оскверненную народа обнажил,
Не струсил — пригвоздил
Тонкого пройдоху Эйдельмана,
Но в горячке или впопыхах
Не приметил тушинских воров.
Главного же тушинского вора
И его преемника крутого
(Оба-два при дьявольском клейме!)
Даже от нападок защищал, —
Русская святая простодырость (?)

Сам же, сам, бывало, наставлял:
— Русские, держитесь друг за друга!
Берегитесь, русская беда —
Разобщенье, смута и враждебность
(Нехристям великая отрада)
Стоила нам кровушки большой! —
Ах, как ликовала оголтело
Вся русскоязычная «элита»!
Слюни потекли у либералов-
Демократов с потными ушами,
Каркали картаво радикалы:
«Виктору Астафьеву мы рады!
Мы, таки, всегда его и всюду!
Виктору Петровичу — виват!»...

Чтой-то смутен цех литературный,
И паскудно стало на Парнасе,
Зычен был, а стал русскоязычен,
Срам не имут, имут что взбредет!
Кто ушел в свободное паденье,
Кто в обетованную нацелил,
Кто, смекнувши, из обетованной,
Кто в безвестность, кто в теневики.

Но ядро здоровое осталось!
Это люди с твердыми сердцами —
Верными. Поэтому, когда
Я услышу Виктора Астафьева,
Вспоминаю не слова расхожие, —
Вспоминаю боль и долю русскую
И людей, готовых постоять
За тебя, великая Держава!

*  *  *
Сходит железная рать.
Скоро последние канут.
Время пришло собирать,
А не разбрасывать камни.

Ну, отступись от меня, —
Прочь в социальные бреши!
Если начнется резня,
Я никого не зарежу.

Вымолви слово любви
В пору разлада и свалки,
Чуя железо в крови
Самой надежной закалки.

Нечистая сила

Подступала нечистая сила,
Изможденный, он был на краю.
Подступила к нему и спросила:
— Что ты хочешь за душу свою?

И сновала вокруг бестолково,
Торжествуя: «Задую свечу!..»
— Что хочу я? Нетленного Слова!
Я Нетленного Слова хочу!

И нечистую будто бы сдуло,
Только прахом означился путь!
Вот, пред очи представ Вельзевула,
Излагает желания суть.

Сатана усмехнулся: — Потешил!
Значит — Слово? На злато — плевать?!
Сам я души скупаю затем лишь,
Чтоб Нетленное Слово изъять.

Только скоро мне все опаскудит!
Я — внакладе, любая — плоха.
Покупаешь — надеешься: будет!
Покопаешься: тлен и труха!

Вам, коллеги, я прямо отвечу
Здесь, в семейном, нечистом кругу:
— Слово это в душе человечьей,
Непродажной!
Но им — ни гугу!

*  *  *
Было время: куда — на ножах!
Сбита спесь, хоть иные бодрятся,
И читаю я в ваших глазах:
«Вот и выпало нам отрекаться!..»

Да какая ж излечит струя
Вашей совести праздной отеки,
Коль душа (не чужая — своя!)
С каждым часом — потемки... потемки...

*  *  *
— Ты ратуешь за что?
— За доброту.
— А ты за что?
— А я за справедливость.
— А ты за что?
— А я за красоту.
— А ты за что?
— За нежность, за правдивость.
— А что же ты, не ратуешь, скажи?
— Да вот, смотрю — всяк крутит, как умеет,
А где граница истины и лжи,
Счастливчики, они не разумеют.

Творческая совесть
Хочется свежей струи!
Но, пробивая прореху,
Паразитарной струны
В душу врывается эхо.

Эх, не сносить головы!
Стали (да чтоб тебе пусто!)
То ли рабами молвы,
То ли рабами искусства.

Совесть, как древо, взращу!..
В чем же ты, сущность поэта? —
«Разве я света ищу?
Нет, — за источником света!»

Светлой памяти
Арсения Александровича
Тарковского
Кто нас морочил: «Судьба — не судьба?» —
Мысли свои не таи.
«С гуся вода, а с тебя — худоба!»
Что заклинанья твои?

Мы не кичились своей худобой
Или — когда вознесут.
А натерпелись — и бой, и разбой,
Вряд ли другие снесут!

И ничего не осталось теперь,
Все, что имею, — в горсти...
Смазали б, что ли, прощальную дверь,
Чтоб незаметно уйти.

Воет, проклятая, душу щемит
И сквозняками — равно!
Был со щитом и поднимут на щит...
Ах, да не все ли равно!

Все подытожено и сочтено,
И различимы края...
Что же ты, Господи, смотришь в окно?
Или не видишь, что — я?

*  *  *
Ни начала, ни конца.
Ну, расплескивай закваску!
Лицедея-стервеца
Пусть стреножат под указку!

Нам ли к мнимому родству
Приобщаться?
Не польстимся!
Поклоняясь божеству,
В ужасе не отстранимся!

Ра-с-с-ечем игру страстей
От развязки до интриги!
Пусть бледнеет лицедей
И в кармане греет фиги!

Рассечка
«Прежде закон, потом благодать:
прежде тень, потом истина... и озеро закона высохло... и Иудея молчит...»
«Слово о законе и благодати митрополита Иллариона»
«Исповем на мя беззаконие мое».
Фома Кемпийский

«И всё бегут-бегут, бегут-бегут,
Бегут-бегут, бегут-бегут...»
Бегут ли с грехом пополам
Иль с чем пополам — неизвестно,
Но повсеместно:
За рубеж и, прикинув, обратно.
И видимо их и невидимо:
Над полями, лесами, морями,
По траве-мураве, по московскому новому (старому) тракту,
По булыжной ли той мостовой,
По авеню ли...
«Чтоб духу не было!»
Частично не стало.

И сквозят во все стороны света
Дамы света и дамы рассвета:
От Алушты и до Магадана,
Амстердама (с разливом «Агдама»),
Наведя трафарет марафета.
Дай ответ? Не дают ответа.
И некому их пожалеть.
— Где ты, когда ты с самим собой? —

А в то же самое время:
Вооруженные всепобеждающей убежденностью марксизма,
В дебрях красивой (до тошноты!) вторичной природы,
Некрасивые экономисты,
Якобы во благо социализма,
Следуют лишь до преломления хлеба, аукаясь:
— «Где ты? Что ты?»
— Оставь все и обрящешь все.

Что же касается относительно теории Эйнштейна,
То как соотнести непоследовательность
Его убежденных последователей
Относительно относительности:
Пространства во времени — раз,
Времени (Чтоб ему дышло!) в пространстве — два,
Негодование пробудившейся Лапландии
От нашествия варваров из Лилипутии — три,
И нас (безупречных ли?), по принципу:
Богу богово, ей-богу ей-богово — четыре!..
Всех нас грамоте этой учили,
Или безумье вступило в права?

Но кто, кто осквернил храм упования сей,
Покрывая великой идеей великую кровь
И стребовав лоно себе?!

И где он, тот
Первый выродок земли, ее на пятаки разменявший,
Которыми закроет глазницы потомку,
Как в Лету канувшему-сшедшему,
Не замечая, что звезды блещут
Так бесчеловечно-щемяще,
Перемигиваясь: все, спешим, мол, по одному кишечнику

И когда он, все-таки,
Подчеркнуто-ровен в непререкаемом свете решений,
То нам, безлошадными ставшим,
До нектара-лазури, до лика ли?
Но все-таки в области
(Вологодской, Московской, Новосибирской, Иркутской — любой!)
Национальных отношений
Перст божий уперся во взгляд (экологически чистый)
Инквизитора Великого!
— Довлеет дневи злоба его.
Тот перст...
Глас тот вопиющий смутных времян
Сквозь (его!) погибельный рог:
«Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?»
Или что, — все образуется,
Когда босой разуется?..

Косноязычье проклятое, напирает,
Когда пытаешься соотнести
Не-то-есть-соотносимое!
Извините меня,
Извините, извините меня, но:
— Отнята истина от уст их!

Верная рифма, ты хоть
Защити мя, неразумного, от нашествия безумного
Грустного (отщепенца ли?) родной Ойкумены,
Поскольку:
Слева — столпы сатанистов,
Справа — столпы сталинистов,
А вокруг — и над — и в центре —
Под пузырем,
Струящимся перламутровым презервативом, —
Кто?!

Эх, тройка, птица-тройка!
— Перестройка! — кричат, — перестройка! —
Иудей, не гони лошадей!
Эй, вы, залетныя, эй!
По ухабам — не дать бы дуба!..
Что он Гекубе? Что ему Гекуба?
И что мерещится там,
Вперед смотрящие дозорные?
(«Эх, волки вы, волки позорные!»)

Даже с понтом никто не желает в Пилаты!
Все — в апостолы, то есть в Пол Поты:
И тайга — закон!
«Закон! Закон!»
А рискнет ли кто душу на кон?

Как знать...
Как знать...

Но коснется ли нас благодать?..

*  *  *
Зыбок свет. Мы до точки дошли.
Нам, помазанным кровью и мирром,
Пятый угол искали. Нашли.
Пять лучей надломилось над миром.

А теперь, в шестипалом углу,
Наподобье библейского бомжа,
Некто бредит во мглу: «На иглу!..»
А из мглы:»Покаяньем поможем!..»

Шелушатся фальшивые сны,
Что там — жалость? слезливый ли норов?
Нету воли, и слезы пресны,
Да и жалость не с наших просторов!

Голоси, оголтелая голь,
Шельма мечен и, знать, на пределе! —
«Покаянье для вас и юдоль...»
Вон-а щепки куда полетели!

Ощипав и табу и судьбу,
И тасуя то русский, то идиш,
Третий глаз ты продолбишь во лбу,
А российских глубин не увидишь!

Не затем ли заклинен клаксон? —
«За рубеж!!..» Гвалт у зданья ОВИРа!..
То ль рыданье сквозь бред или сон,
То ли хохот над пропастью мира!

*  *  *
Кто накаркал, что кары не будет, —
Персонажи шизо иль Рабле?
Ожидовели русские  люди,
Проколовшись на длинном рубле.

Различенье размылось. Не стало.
Все одно — что герой, что злодей.
И душа на убытке устала:
Перестало счастливых людей.

То ли эхо молву нагоняет:
Не забудь, не забудь, не забудь!
Быть счастливым в стране негодяев?
Если с ними впрягаешься — будь.

Все! До срама дошли — не греха
От мазеп да шутов генералов!
Отсырели мои пороха,
Разворованы все арсеналы.

Только нас на родной стороне
Все не втиснут в лукавое дело.
И взрывают, стреляют в стране:
У народа изъятое делят.

Их игра: «Докажи, что украл!..»
Это игры разбойного круга.
Подключился к игре арсенал.
«Дай-то Бог, постреляют друг друга!»

Чую, чую в движении масс:
«Хоть какая ни есть, а отрада...»
Надо рыхлое выбить из нас,
Русский стержень оттачивать надо!

И пускай по новейшему ГОСТу,
Завезенному из-за морей,
Упыри на престижных погостах
Погребают своих упырей.

«Ну, с почином! А кто не почал?»
(Киллер... оптика... страдные гости...)
По ночам, по ночам, по ночам
Оскверненные стонут погосты.

Стукача изомлела рука.
Приговоры заждались зачитки.
Ах, какие предвидятся чистки
По расстрельным статьям из УКа!

И столичная рухнет труха,
И картавая сгинет проказа,
И просохнут мои пороха
На ветрах раскаленных Кавказа!

Рынок
Над страной то ли «блин», то ли «бля», —
Либерального вопли раздрая.
Те — приткнулись под стены Кремля,
Всех отбросило к стенам сарая.

И с одной и с другой стороны
Ни вождя, ни гвоздя, ни глагола.
И стоят две вражды, две стены
И не чуют, что рынок до горла.

Полет в никуда
Итак, салоном «бизнес-класс»
Летят бандит и академик
Во стольный град, в который раз,
Для выколачиванья денег.
«Что там планируют в Москве?
Как уломать чиновных выжиг? —
На планетарном воровстве
И грантах Сороса не выжить!
Мозги стекают за бугор,
Видать, жидки. Вот суть коллизий.
Доколь, доколь терпеть разор,
Барахтаться в сионской слизи!..
— И нам приходится ловчить.
Тех, кто не в масть и шибко прыток,
Пора учить: кого мочить,
Кого купить иль взять на прикуп.
У нас наны и паханы,
У них — общак! У них — обноски.
Но спасу нету от шпаны —
На беспределе отморозки! —
И оба: «Власти на плаву...
Но гнев людской, но час расплаты!..»
— Ужель братве мочить братву?.. —
«Ужели снова брат на брата?
На что свинец? — одно из зол...»
— Эх, вожака б сменить для стаи!..
Один глотает валидол,
Другой шампанское глотает.
В раздрай пошел воздушный борт:
Остатки топлива сжигает,
Радар ослеп, эфир гнетет,
На грани паники пилот
На черный ящик уповает...
И ни один аэропорт
Его не ждет, не принимает...

Трое работают
Трое работают. Складно выходит.
Труд их и слажен, и весел, и спор.
Трапециевидную стенку возводят.
Материалы — гранит и раствор.

Трое работают, будто бы тешат
Сами себя, — дело им по нутру:
Глыбу гранита, прищурясь, подтешут
И лицевой стороной — по шнуру!

Контур стены обозначился четкий.
Что же, не жалко затраченных сил!
— Мы это строили! — скажет четвертый, —
Мало того, я здесь руководил!

Трудно, замечу, досталась победа...
— Ох, не впадайте, четвертый, в обман!
Трое трудились, я сам видел это!
Трое: Василий,
                         Андрей,
                                     да Иван!

Русская рулетка
Зияет в экономике дыра,
В ней бомж хрипит  и бредит малолетка...
У новых русских новая игра —
Играть решили в русскую рулетку.

И где-то на отвалах СССР
(Назвали так: Советская Система).
У прапора купили револьвер.
Он им сказал: «Надежная система».

Угрюм, как оскверненная страна,
Трюк показал на собственном примере,
Хотя и был с большого бодуна,
Потом мигнул и сгинул в ДТэРе...

И красная, и черная икра!
«Накатим русской!..» Кто же самый меткий?..
У новых русских новая игра,
Они играют в русскую рулетку:

На барабан — единственный патрон!
(Как холостой?!..) Крутнули, и за дело:
Щелчок, другой и — выстрел!.. и потом,
Как пишется: безжизненное тело...

Пока его душа сигала в ад,
Смердило вслед и вровень: «О, как гадко!..
О, кто?.. О, как... Ведь — холостой заряд?..
О, эта Русь... О, страшная загадка!..»

Корневая система
Бесшабашно-лихие
Покидают жилье. —
Созревает стихия,
Кто удержит ее?

Вон из дома («Забудьте!»),
В новый путь снаряжен,
Что он мечется в смуте?
Что он прет на рожон?

Нови жаждет?
Нет — алчет!
Все былое кляня,
Сволочится и плачет:
«Отпусти ты меня!»

Вдруг: «Куда я? Зачем я?
Разве ж этим храним?!»
Корневая система волочится за ним.

«По чужому-то краю...
Что, хлебнул через край?
Вот теперь — отпускаю...»
— Не пускай, не пускай!

Русские Багамы
И я как вражду человечества...
(Как бы из Маяковского)
А.М. Макашову

Обрыдли бытийные драмы,
Но гаркнет отважный связной:
«Богема, рванем на Багамы!..»
Рванем на Багамы?.. Постой!

Там нынешний совести узник
(Библейский фантом али псих),
Кагальный напялив подгузник,
Бессовестен в узах своих.

Там новую праздную эру
Банкир, шоумэн и бандит:
Ширяясь, снуют под «фанеру»,
Халявный нагнав аппетит.

Как алчет вся эта армада,
Забыв про суму и тюрьму (!):
«Так надо, так надо, так надо,
Так надо!..» (Заело?) Кому?

Ну, эти научат; научат —
Нашпилят на новую ось,
Что Фрейда от зависти вспучит
От обществ, открытых насквозь!

О, рыхлая та легенда:
«Европой спасемся!..» Так-так,
Вы слышите инте(р)лигента?
Он (в) космо(с)-палит; он — чужак!

И ставить там некуда пробы, —
Он Поппером бредит-бредет,
Он булькает гноем Европы,
Он ссудным процентом живет!

Как давят они на подкорку!
Но, если связной не соврал,
Им скоро усроит разборку
Седой боевой генерал!

Поэты, вы чуете кожей
Полипросвещенья азы? —
Не лучше ли плюнуть им в рожу
Во славу слюнной железы?

Ах, сколько слюней накопилось!
Родная, трудись, железа!
Совки мы? Что ж, сделаем милость
И плюнем Империей зла!

Утритесь! Мы сами с усами!..
А как вам вот эта строка:
«Буржуи выводятся сами...»
А кто же ведет ВЧК?

Давайте ж присмотрим для швали
Загон... О, мой маленький Мук,
Припомнишь на лесоповале
Упругий багамский бамбук!

*  *  *
Надо бы изолировать от человечества
Самых отпетых негодяев и выродков.
Сколько их наберется? —
Миллиона два-три, ну от силы — пять,
И, поселив их на необитаемом острове,
На всех картах мира отметить:
«Осторожно! Остров отпетых негодяев!»
А чтобы гуманисты будущего
Не упрекнули в жестокости,
Оставить на острове:
Из провианта — всего вволю,
Из медикаментов — наркотики,
Из литературы — «Майн кампф»,
Из всех видов оружия —
Только холодное оружие.
Долго ли они продержатся,
Пока не перережут друг друга?

СЧИТАЛКА
«Как ты зарезал маленького царевича...»
А.С. Пушкин. Борис Годунов

На золотом крыльце сидели
Царь, царевич,
Король, королевич,
Сапожник... Постой!
А сапожник какой?
Уж это ль не он —
С Кавказа Виссарион, от которого
Тот сын Иосиф
Того сапожника, так сказать?
А ну-ка, попробуем снова начать.

На золотом крыльце сидели
Царь, царевич,
Свердлов, Усиевич,
Троцкий, Стеклов, Рудзутак,
Каменев (так-перетак!),
Зиновьев с Бухариным, Белобородов,
Им масса сопутствующих уродов:
То есть заправский
О-боротень Ярославский,
(Ох и речист был обер-антихрист!)
А также — Юровский и
Голощекин (Шая иль Шея?),
По шеям которых плакал топор
До некоторых пор.
(Какого цвета этот террор
И цвета какого эта идея
Тех наркоматов, тех казематов,
Тех каганатов?)
И, наконец, крестный отец и он же —
Владыка и друг закадычный того топора,
Того сапожника, тот сын прописной!

Кто ты будешь такой?
Говори поскорей,
Не задерживай добрых и честных людей.

— Царевич!

На золотом крыльце сидели
Царь, царевич...

Все, выходи. Остальное знакомо:
И тебя зарежут
В подвале ипатьевского дома.

*  *  *
В железных крытых кузовах,
В их черном чреве заключенных,
Весенним городом, впотьмах,
Везли с работы заключенных.

Овчарки свешенный язык,
И два казаха-конвоира,
А в щелях борта — к ним впритык —
Десятки глаз другого мира.

Отторгнуты! Какой ценой?!
Все это верно, но впервые
Гляжу с непонятой виной,
И жалят щели смотровые!

Великая пауза
Русские (как минные) поля,
А минер — народное молчанье.
Что есть содержимое ноля? —
Паузы великое стоянье.

Пал идет от Запада! Стоит
Пауза препоной неминучей!
В паузе провис космополит —
Кои веки пробует озвучить.

Пусть в европах гвалты — не впервой:
Лбы стучат — не выстучат ответа.
Ноль объяла — стала мировой
Пауза в одну шестую света!

А в полях темно от воронья,
Лжа идет от моря и до моря!
Паузу великую храня,
Я брезглив, и потому не спорю.

Боком выйдет мытарю пикник, —
Об ее края сдирает кожу.
Вечный Жид у паузы возник,
Вечно обойти ее не может.

Русский дух, вставай на караул,
Алчную отслеживая стаю!
Паузу ценил товарищ Сталин,
Но в пятидесятых затянул.

Русь моя! Сосредоточься, ждем —
Разрешись, объята Божьим гласом,
От ворья очищенным Кремлем
И от смуты страждущим Кавказом!

*  *  *
Звонкий скрутили глагол,
Гибель и сон насулили.
Вбил я осиновый кол —
Вздыбилось нечто в могиле!

Нечто уперлось под дых...
Классовой сделала полночь
Горсть демократов крутых,
Попросту — некая сволочь.

Сволочь шурует в кустах,
Жрет мировые артикли!
Это на чьих же кострах
Плавят железные тигли?

Крепко, видать, допекло —
«До» развалилось на «после»!..
Что там свистит — НЛО
Или астральный апостол?

Или ж с кредитом в руке,
Краденным златом ощерясь,
На мировом сквозняке
Свищет жидовская ересь?

Свищет, а отзыва нет,
(Крепни, родное преданье!
Вдарит предмет о предмет, —
Холодны искры желанья.

Кончится это резней, —
Корчит сознанье от фобий!
Крепни же духом, родной,
С нами Кирилл и Мефодий!

*  *  *
«Кавказ подо мною...»
                          А.С. Пушкин

«Нас предали!..» И русские полки
Стекают с гор, зализывая раны?..
«В стране бардак — штафирки да жуки!»
И Скобелевым бредят ветераны.

«Прощай, славянка, двинем на Москву!»
«Как много в этом звуке...»
                                    Не до звуков!
Ну, выстони народную молву:
России нужен Сталин или Жуков!

Стволы — на товсь! Расстрелянный
                                                     Совет
Верховно ждет на хрупкой грани мира!..
А слышит ли проклятья президент?
А слышат ли хазарские банкиры?
1996 г.

Победители...
(после мая 45-го и ныне)
                         Паникуй, библейская пехота,
                         Интер-и сион-национал!
(Автор)

Глобус исполу красный кружится...
Победителей лица, родня.
Птица «пфенинг» — германская птица,
Не восстанешь теперь из огня!

Ах, школяр! — сердце детское млело
И взмывало ликующе ввысь.
Ось у школьного глобуса пела,
Ось земная срывалась на визг...

Мира Князь, — он воздал нам сторицей,
Завихрило родной окоем,
Птица «бакс» — иудейская птица,
Да гори ты зеленым огнем!

Срама гарь, ну-ка, выблюй из чрева!
И очисти Отечества дым,
Чтобы гласные нашего гнева
Наполнялись простором родным!

Раскрошилась библейская призма,
Осыпается траурный креп:
Стерся грифель еврейского «изма»,
Русский грифель еще не окреп.

Этот «изм» и поныне чреватый 
Прахом эха и гулом молвы.
Вопрошают: «А кто виноватый?» —
Я угрюмо ответствую: «Вы!»

Но твердеет славянское темя,
Ось земная свистит: «Исполать!»
Мы взрастим беспощадное племя,
Чтобы вас беспощадно карать!

И небесные дуги прогнутся
И пощады не смогут просить!

Мировой шалман
«Тень Троцкого меня усыновила,
Иудушкой навеки нарекла»
Из монолога российского либерала

«Ах, шарман!..» Одесские каштаны,
Что шалманы — наломали дров!
Он таскал у Родины каштаны
Из демократических костров.

Всплыли жертвы мировых потопов,
Ветхое воспряло ремесло, —
Их волной финансовых потоков
С Маркса на Хаббарда понесло.

Поползли чудовищные слухи,
Обросли деталями: «Враги!»
Вымирают, помолясь, старухи,
Матерясь и спившись — старики.

А каббалистические знаки
Как магнитом тянут сатану.
Оживают мертвые собаки
И, оскалясь, воют на луну!

А в глубинке замерли обрезы,
Некто и «не нежен и не груб»,
Звякает железо о железо
И всплывает: «...Троцкий... ледоруб...»

Продолжатели
Ю. Селезневу

Видишь, дрогнула ось бытия,
Гвалт среди мирового порядка?..
Жизнь положишь за други своя!
За идею сгоришь без остатка!

Но коснется ль тебя благодать,
До которой едва ли добраться, —
Умереть, но воистину знать:
Кто и сколько над прахом склоняться?!

Размышления на Красной площади
Три колена ушло для потравы!
А итог — перевертыш Державы.

Свет струится на красный погост
(Русских, нет ли?) рубиновых звезд.
Луч шестой, усекая для вида,
Их мечтали с звездою Давида
Породнить. Вышел номер пустой —
Так отпели лукавый шестой,
Что кремлевские стены просели!

Дух народный томится доселе —
Ввысь святая гляди простота:
Ожидая явленья Христа,
Но, вселенский набрав аппетит,
Не звезда ль со звездой говорит?!

Диалог отставных ГэБэшников
Тяжесть дымящихся фраз
В гари угрюмой попойки:
«Родина предала нас —
Вышвырнула на помойку!

Знали ж — исход на курках,
Верили клятве и чуду...
Были б герои в веках... —
Не подстрелили иуду!

Пуля — не думская блядь,
Пуля — прямолинейна...
Стали нам кривду качать,
Кривду седьмого колена.

Чуяли те: «Не рабы, —
Бунтом ощерятся, пулей...»
Этих — загнали в гробы,
Тех — компроматом пугнули.

Гнусный возник политес
С бойкой ротацией кадров:
Тульи фуражек — СС
С тварью двуглавой в кокардах!..»

«Прав ты — мы были не в цвет,
Нынче в цвету голубые...
Родина предала? Нет!
Предали суки гнилые!»

И заключает, как бьет:
«Родина не предает!
Родина не предает!»

Афганец
«И где ж так отличился? —
Медали — будь здоров!..»
Сверхсрочник воротился
Со службы в отчий кров.

Лихие скачут мысли:
«Начнем-де жизнь с нуля!»
Дым в доме коромыслом, —
Гуляют дембеля!

А кровь гудит тугая,
Прет сила — колесом,
Крутая, удалая!
(«Ну, девственницы, — все!»)

Со впалыми щеками
Возник старик впотьмах:
(«С десантными войсками!
В десантных вой-е-йсках!»)

Старик подсел поближе:
— Ну, покажись, буян!..
От — гвардия! — и тише:
— А как Афганистан?

В газетах, — я приметил, —
Мелькает: «банды... бой...»
Но ты — живой свидетель...
— Ну да, отец, живой.

Бандитов?..
Как же, били.
Душманы первый раз
Вперед собак пустили
Лавиною на нас.

Свирепых, штук под триста,
Овчарок. Веришь — нет,
Мы весь сожгли почти что
На них боекомплект!

А банду — в штык...
«Мать вашу!»
Под пули! Не легли!
— Дошли до рукопашной? —
Прервал старик.
— Дошли.

— Дела-а-а... — лишь скрип протеза...
И дрогнул фронтовик:
— Овчарок?.. Как эсэсы?..
Слабы на русский штык!

Потом весь вечер хлестко
Твердил, упрямясь лбом,
И весело, и жестко:
— А, все-таки, — слабо!

Гефсиманско-советские бдения
И сказал Господь: 
— Я вижу народ сей, и вот, 
народ он жестоковыйный.
Книга Исхода, гл. 32

У моей ли тоски мировой,
У моей ли доски гробовой,
Где-то встретиться нам приведется?
А пока что живется. Живется.

На урезе златого тельца
Все пронзительней абрис лица,
Все гортаннее: «Око за око!»
Близь заклинило в дважды далеко,
Здесь тщета оскверненного Блока.
Как его опалила заря
Накануне того Октября!

Кто погряз в суете и гордыне?
Сорок лет Моисей по пустыне
Шел с народом в библейском бреду...
Я бродил в Гефсиманском саду,
Бывшем Сталина-Ленина, ныне
(Он почиет в народном помине),
Сад какого-то отдыха, что ли?
С ощущеньем украденной воли.
Чем же душу свою отведу?
Я бродил в Гефсиманском саду
В миражах от Советского сада,
Знал — в саду состоялась засада.

А мерещились поле да лес,
Да молочные некогда реки.
(Падыграс, падыспань, полонез
В лагерях, где юннаты ли, зэки...)
И — навеки, навеки, навеки...

Просвистали мои закрома!..
«Во первых строках мого письма...» —
Вот обломки имперских скрижалей!
Здесь мерцанье космических далей,
И — Война, и — Победа, и — тьма.
Ах, Россия, тебя уболтали,
Грызуны мировые напали,
У имперского стержня страны
Грызуны, грызуны, грызуны!

Нет, славянка, прощаться не будем.
Если вместе беду не избудем,
На забвенье и трижды хана —
Прочищает ноздрю сатана!..

Страсть людская кружит по кольцу.
Чей народ поклонился тельцу?
Кто разбил откровенья скрижали?
Не о том ли скрежещут миры?..

Вот сошел он с Синайской горы,
Вот поник в неизбежной печали —
Глум узрел. (Уповал на кого?!):
«...И убивайте каждый брата своего,
Каждый друга своего,
Каждый ближнего своего...
Меч на вас!..» И глумливые пали.
Кто — лазутчик? Кто — Лазарь воскресший?
Всколосились библейские плеши!

В прах он стер золотого тельца!
(Здесь зияет начало конца,
Здесь отныне гримасы Исходов!)
Ах, лети, золотая пыльца,
Освежай, освежай мертвеца
И теки, растворяясь по водам,
Станешь вечным питьем для народа,
Пронизая веков череду...

Я бродил в Гефсиманском саду...
Гефсиманско-Советские бденья...
Ну, примерьте мои заблужденья!..
Прозябает в долине лоза,
Ты не внемлешь ее прозябанья,
Закипает людская слеза —
Исстрадалось твое состраданье!

А когда гад морских, и земных,
И заморских ты чуешь повсюду —
Различаешь вора и иуду
В замороченных нетях родных.

Зверя знак, из разломов свищи,
Скрепы мира распались на части!
Брат, очнись ото сна, не ищи,
Не ищи иудейского счастья!

Как полынью кричит лебеда, —
Вылез жестоковыйный наружу!
Отведи свою душу! Куда?
(Извели!) Отведи свою душу!

Что нам, что до Синайской горы!
Спутав торги астральной игры,
Чутко русскому веря прибору,
Мы взойдем на Кудыкину гору,
Опершись на свои топоры,
И шепча: «Ничего, до поры...»